Александр Сайко. В один вечер два таких спектакля - для него это было очень. Он выматывался, безусловно, это было видно. Не то чтобы падал от усталости, но он затрачивался колоссально, конечно.

Гена, он обладал каким-то… Понимаете, за ним был свет! За ним был свет, и тепло, именно это. Его не было жалко, но… Понимаете, когда он играет трагедию - даже «Преступление...», это трагедия очень доброго светлого человека. Его не жалко, но ему сострадаешь. Безусловно, он вызывал огромное уважение. Он это нёс в себе - не показывая эту боль, или своё страдание, или какую-то такую замкнутость, но всегда хотелось принять участие в этом. Не то что помочь - я знаю, он сильный человек! Сильный человек, и я понимаю, что я не вылезу в этот мир, я могу только нарушить, он сам его выстроил. Он не выстроил счастливое какое-то царство у себя внутри, понимаете - но этот мир был какой-то...  туда попасть было дико интересно, конечно. Но он не пускал. А свет оттуда проходил! Он своим, я не знаю... своей аурой говорил о том, что - вы живите, вы хорошо живёте, вы очень хорошо живёте! Не надо вам вмешивать себя в мои страдания, это моя боль, я сам её вынесу. Но при этом всё время с ним хотелось поближе пообщаться. Но он не пускал. Он был очень сам в себе в этом плане.

Он великий человек, он действительно великий актёр — и я действительно был счастлив с ним работать. Он создавал такую ауру - и я видел реакцию зрительного зала - особенно в Питере когда мы работали на площадках, в Москве чуть меньше, но это не имеет никакого значения, - он создавал такую ауру, какую я редко наблюдал в спектаклях, связанную не с пьесой, не с ансамблем, а именно с актёром, - когда выходит индивидуальность - и ведет за собою зал, а ты только старайся не мешать. У всех актёров самолюбие, всем хочется аплодисментов, но здесь трудно было с ним соревноваться, это какая-то другая история, про другое, не про «успех», когда такие люди, как Гена.  Этому и  не научишь - это можно только видеть и восхищаться. Пришёл человек, чтобы принести вот этот Свет, и он это нёс совершенно чётко, это было видно. Он действительно был уникальным человеком.

Если бы сейчас он появился здесь — что бы я хотел сказать ему? Обнять прежде всего, безусловно! И — ну, конечно, попросить сыграть «Скамейку». Сказать:  Гена, я понимаю, мы уже не в том возрасте, но давай всё-таки, давай попробуем. Если бы он, конечно, согласился. С удовольствием вышел бы с ним на сцену и играл бы с ним.



Ирина Жилиёва. Театр "Сфера" - особенный. Зал выстроен по принципу древнегреческого амфитеатра, где на ступеньках, спускающихся к сцене, располагаются зрительские места. Зал театра не очень большой и особенно подходит для камерных спектаклей. Он был оснащён микрофонами, и это давало возможность говорить тихо, почти интимно, создавая ощущение задушевной беседы со зрителем. Но не у всех артистов это получается. Держать внмание зрителей полтора часа, вот так тихо, сосредоточенно рассказывая историю совершенно не знакомого зрителям человека, живущего в другой стране, в незнакомых нам обстоятельствах - это очень непросто. Для этого необходимы мастерство и талант. Я помню Геннадия Бортникова, который, держа микрофон в руке, спускался по лестнице, уже рассказывая историю своего персонажа. Затем садился на ступеньки, положив ногу на ногу, в какой-то очень пластичной позе, и возникал этот его герой, - очень страдающий, сомневающийся, одинокий человек... Бортников и сам был таким. Это было, конечно, моё ощущение. Мне так казалось. Я его практически не знала. Никогда не общалась с ним вне театра - и к сожалению, потому что он производил впечатление тонкого, умного человека, несущего в себе какую-то тайну...
Виртуальный дом-архив Геннадия Бортникова
©