ДУШЕВНАЯ ЭНЕРГИЯ
Роль Джонни Смита, которую только что сыграл Г. Бортников в пьесе Атола Фугарда «Джонни и Хес», прибавила ещё один портрет к его галерее людей одиноких, незаурядных, не способных объединиться с чуждым им большинством. Играть эту роль в пьесе, ещё ни разу не шедшей на сцене советского театра, ему предложил не тот театр, в котором он проработал двадцать пять лет, а Театр имени Пушкина, где не оказалось, не нашлось исполнителя роли Джонни. А Хес должна была играть Нина Попова. Геннадий Бортников стал и постановщиком этого спектакля. Хотя Геннадий Бортников и Нина Попова — актёры разных направлений и школ, — в их творческой манере есть точка пересечения. Это проблема изображения современного человека. Подход, принцип. Я бы сказала так: они оба чужды бедной простоте и несложности.
И Бортников, и Попова делали первые шаги в искусстве, свои первые роли у разных, но исключительных по таланту учителей. То были Ю. Завадский и Б. Равенских. Каждый сейчас несёт свою тему, своё знание правды. Если сложить всё ими сыгранное, его будет не так уж много, и не рождённые ими образы живут в душах и плачут слезами призраков, потом постепенно исчезают, оставляя после себя пустоту. А они могли бы эти призраки одеть в цветные и разнообразные тона чувств, сделать их страдания и радости реальными, нужными тем, кто после спектакля, пробившись из глубины зала к рампе, тянутся к актёрам с цветами, с такой надеждой, как будто опасаются утонуть в низине партера, если актёры не ухватят эти дары — букеты флоксов, астр и роз — и не придержат своих почитателей ещё немного в спасительной близости к искусству.
Г. Бортников и Н. Попова играют свой дуэтный спектакль, не скупясь на краски, избранные, отобранные, радующие глаз и слух. Я отнесла бы к их манере понятие ранессансной полноты. Сцена, благодаря из голосам, движениям и чувствам, а также цвету, о котором позаботился художник И. Сумбаташвили, источает сквозь мрак сияние золотисто-вишнёво-красных пятен. О чём этот спектакль? Он — история горестного одиночества, бедности и невозможности подняться над ней, над силой социального рока. Джонни — Бортников сидит в глубине сцены — за большим струганым столом в убогой обстановке. Но бедность представлена в спектакле не натуралистично, скорее как монумент нищеты, подавляющей человеческую личность; и чем скуднее всё окружающее этого Джонни, сидящего посреди этой цепенящей душу силы, тем лучше ощущается душевная незаурядная чистота Джонни — Бортникова. Он начинает свой рассказ о смерти отца, и с первых же слов его и первых же движений мы ощущаем загадочность. Это свойство Бортникова, его особенность. Всё, происходящее как ответ, как решение загадки, будет совсем не тем, чем кажется. Нарочитость ли это, надуманность? Нет, конечно. Это сама жизнь, ибо в ней, в нашей жизни, мы и встречаем людей, о которых так же вот, как о Джонни, мы не можем вынести одного и единственно верного суждения. И разве не эта бесконечность является предметом искусства, отчего актёрские создания дают для созерцания их из зала долгий, даже бесконечный материал.
Тот, кого играет Бортников, не хитёр, не одарён, не имеет ни образовательного, ни материального ценза, ничего не совершил, всего лишь любил своего калеку-отца и вот сейчас полон неизбывной острой жалости к нему.
Дав почувствовать тоску своего Джонни, актёр переходит на другой план, так как пьеса ставит его в изменившиеся условия. Фугарт вводит в действие внезапно приехавшую Хес, которая ненавидела и была ненавистна отцу. И Джонни решается героически «оживить» отца, хотя бы на словах, чтобы скрыть от этой яростной дочери смерть его. И ещё не зная, как и зачем это нужно ему и чем может окончиться такая затея, мы начинаем понимать, что такое любить состраданием.
Идее такой любви служит всё это необычное построение отношений брата и сестры, которое, кстати сказать, очень драматургично переведено Виталием Вульфом.